РАУ-20: книги интервью«Самым важным критерием творческой деятельности является свобода духа»

Айк Араевич Саркисян, доктор физико-математических наук, профессор, зав. кафедрой общей физики и квантовых наноструктур
 
«Самым важным критерием творческой деятельности является свобода духа»

 
Ваше направление в университете, наверное, можно считать одним из самых творческих. Со стороны кажется, что вы идеально вписываетесь в жизнь факультета. А как вы на самом деле себя ощущаете?
Я себя считаю свободным человеком, за исключением, может быть, тех моментов, когда мне приходится участвовать в различных заседаниях. Там я себя чувствую не очень комфортно, потому что по своей натуре являюсь человеком очень далеким от административных функций. Правда, у меня есть предки, которые были в том числе и серьезными руководителями, но, как вы отметили, имея абсолютно творческую наклонность к работе, научной деятельности, я чувствую себя комфортно, когда свободен в своих действиях. Я имею в виду свободу, которая дает мне время для науки, подготовки для преподавательской деятельности. Это тоже очень важный сегмент творчества. Но безусловным и самым важным критерием творческой деятельности является свобода духа. Чекисты, нквдешники  понимали, что даже в шарашках, чтобы ученые что-то творили, необходимо им дать определенный сегмент свободы. Иначе они просто переставали творить. Под мушкой невозможно творить. Человек превращается в птицу в клетке, которая не может петь.
Как-то мне в разговоре очень серьезный и влиятельный ученый и руководитель сказал, что если бы я был в составе ректората в каком-нибудь другом вузе Армении, то меня через час выгнали и больше не подпустили бы даже близко ни к Ученому совету, ни к ректорату. Как это ни парадоксально, но это, мне кажется, лучший комплимент нашему университету. Чтобы люди с такой чертой характера, с таким ощущением свободы такое продолжительное время спокойно работали и органически вписывались в эту структуру.
С другой стороны, понятно, что физика – это наука, которая требует концентрированности, а с другой стороны, эта концентрированность не должна быть вынужденной. Человек должен свободно, своей волей, своим непоколебимым, абсолютным убеждением полностью концентрировать свои мысли, свою энергию на решение каких-либо задач. Это тоже, на мой взгляд, очень важный элемент свободы, когда человек сам волен вгонять себя в такое состояние, когда он постоянно очень напряженно работает. Многие не могут этого понять.
Есть ученые, которые годами бьются над одной и той же проблемой. Мне неприятно об этом говорить, но есть проблемы, которые доводили людей до сумасшедшего дома. Вспомните историю с проблемой Пуанкаре, которую решил математик Перельман. Очень известный математик Михаил Громов рассказывал о том, что многие люди над решением этой задачи бились столь долго, что потом имели проблемы с психикой. Это тоже какая-то крайность, но все-таки это очень большая свобода человека. Есть такая байка (я не знаю, насколько она достоверна, но, думаю, большой элемент правды в ней есть) о том, почему евреи стали столь талантливыми математиками, физиками, деятелями искусств, музыкантами. Потому что во многих других направлениях их элементарно в тиски брали. А здесь они себя чувствовали наиболее свободными.
 
И про наш народ можно это сказать.
Да, конечно! И будучи абсолютно свободными людьми, они творили, совершали великие дела. Например, институт Ландау был не только научным центром, но и во многих отношениях центром свободомыслия. Кстати, это и сейчас так. Проекты Scientific.ru, Диссернет, Троицкий вариант – так или иначе детища института Ландау, в котором культивировался этот дух. Для человека, который занимается научной деятельностью, в частности физикой, свобода является первостепенным фактором.

Что, помимо свободы, необходимо научному деятелю, преподавателю?
Нужна очень серьезная работоспособность. Даже Эйнштейн, который был гениальнейшим ученым, всегда это отмечал. Мне в университете на первых курсах преподавал один из самых ярких педагогов по высшей математике Анатолий Китбалян. Это человек, которому я очень многим обязан. В первую очередь, наверное, тем, что я ушел в теоретическую физику. Любовь к математике мне привил он. Анатолий Александрович никогда не говорил про студентов в категориях «умный» и «глупый». Он всегда говорил, «работающий» и «неработающий» студент. Все остальное потом с годами выяснится. Но на начальном этапе, когда ты только начинаешь изучение чего-либо, нужна огромная работоспособность. И в очень многих случаях она является определяющим фактором. Великолепный пример – это работы Зельдовича и Сюняева. Они в свое время совершали исполинский труд в области астрофизики. Они чуть ли не на уровне штангенциркуля и логарифмической линейки изучали звездное небо. Их открытие считается выдающимся. Если бы у них не было этой бешеной работоспособности, ничего бы у них не вышло, притом что они сами по себе были выдающимися учеными! Этот момент очень часто губит молодых и талантливых ученых, в частности, в области физики. Когда на начальном этапе они, в силу своих способностей, понимают, что им что-то легко дается, то стараются работоспособность компенсировать талантом. В процессе накопления знаний уже возникает серьезная брешь, таланта недостаточно, чтобы заниматься нормально. И они автоматически начинают отставать. Часто это бывало с ребятами, которые приходили из физико-математических школ.

То есть изначально талант тоже необходим.
Талант нужен. Но он потом, со временем начинает себя проявлять. Эйнштейн, кажется, формулу давал по следующей схеме: пять процентов таланта, пять везения и девяносто процентов работоспособности. Может, я незначительно ошибаюсь в процентах, но, в целом, все так. Работоспособность действительно очень важна. Многие удивляются, когда узнают, что я задерживаюсь тут допоздна. Иногда я ухожу к половине десятого вечера. Мало кто понимает, что это – идеальное время для занятия наукой. В университете тихо, студентов нет, слава Богу, все условия созданы, интернет есть, свободен доступ к научной периодике. Сиди и занимайся своей работой! Когда люди живут обособленно, это удивляет окружающих. Был такой персонаж, то ли чеховский, то ли гоголевский – молодой студент, желая заработать деньги, заключает пари с очень богатым промышленником, и условием пари является то, что он по своей воле входит в избу и заточает себя на несколько лет среди книг.

Это рассказ Чехова, замечательный, кстати!
Да. Если помните, в конце он просто уходит. За день до окончания срока он досрочно покидает это помещение! Причем что он говорит? Он же пишет письмо приблизительно следующего содержания: «Это вам казалось, что я был заперт здесь. А на самом деле я с великими путешественниками открывал неизвестные страны, изучал неизведанные леса и озера». То есть этот человек сам, своим собственным умом как бы уводил себя от действительности, от рутины.   
Люди, которые занимаются научной работой, со стороны, может быть, оставляют впечатление чудаков. Но на самом деле это такой драйв, это настолько интересно и занимательно, что это человека полностью затягивает. Я считаю, что физика – это не профессия, это даже не образ жизни. Это – некий определенный склад человеческого характера. Не случайно, что физики разных стран, совершенно разного вероисповедания и культуры, в принципе, похоже одеваются, травят похожие шутки, слушают одну и ту же музыку. То есть эта наука даже объединяет.
 
Есть такой образ, сложившийся где-то в 50-60-х годах ХХ века, согласно которому физики – это такие бородатые мужики, которые играют на гитаре, не от мира сего, сидят у костров...
Действительно, об этом нужно сказать. Я сам с бородой и являюсь большим любителем гитары, хотя и не играю на ней. Кстати, одним из моих кумиров является Высоцкий. Насколько мне известно, так называемый вопрос «физиков и лириков» был придуман инженером-неудачником. Мне об этом рассказал профессор Морозов – один из моих университетских преподавателей. Дело в том, что к шестидесятым годам прошлого века физика уже совершила ряд таких прорывов в деле развития цивилизации, обеспечивая человечеству прогресс, что у людей стало создаваться впечатление, что это есть некая каста людей, обладающая особыми знаниями. И она стала очень популярной в обществе. Тут возникла довольно интересная ситуация. Появилось большое количество молодых людей, считающих себя интеллектуалами. Людей, которые насмотрелись таких фильмов, как «Девять дней одного года», «Иду на грозу», на которых повлияли герои Даниила Гранина. Кстати, я сам в физику пошел, сильно симпатизируя героям Гранина.
 
Но ведь не только поэтому?
Нет, не только поэтому. У меня мама – физик, папа – инженер-механик. У меня вся семья связана с физматом. Просто мне очень понравился дух, который был в книге «Иду на грозу». Эти семинары, обсуждения... Это мне очень близко было по духу. Так вот появилось много ребят, которым показалось, что физика на самом деле – это все то, что вы отмечаете: игра на гитаре, костер, борода, глазки строить девушкам, твист, а между делом физики какие-то выдающиеся открытия совершают. Но вот когда они на первом курсе приходят на проработки по математическому анализу и им дают в зубы сборник Демидовича и говорят «вот вам 50 задач на два дня», они вдруг начинают понимать, что на самом деле твист, девочки, гитары – всего этого нет. Есть очень серьезная рутинная работа. Которая потом, когда ты уже в какой-то момент более-менее устойчиво на ногах стоять сможешь, позволит тебе, если ты по складу характера любитель походов и гитары, расслабиться. Но времени на то, чтобы пудрить мозги девочкам и всякие сказки рассказывать про физику, лирику и всякое такое – просто нет! Но так как эта публика понимала, что ей хочется иметь успех, блеснуть своим интеллектом, то вся эта масса начинала играть в «Что? Где? Когда?», «Брейн-ринг», люди бардами становились, сценаристами, многие проповедниками становились, опять-таки чтобы обратить на себя внимание. Но для таких людей физика осталась абсолютно закрытой наукой. Физика – это наука, которая требует исключительной концентрации. Ученый может во сне формулы видеть. Возможно, это кажется смешным, но это так. Потому что мозг постоянно работает! Со стороны может показаться – вот физик, сидит за компьютером, что-то считает, глупостями занимается. Но на самом деле он о чем-то думает. Он вдруг может все оставить, сесть и два-три дня не отходить от стола. Писать, писать, думать и писать. Насыщение уже произошло, критическая масса набралась, и все – рывок! Можно уже заниматься делом. Это, кстати говоря, возможно только в случае, когда человеку дана Свобода. Если от него требуют что-то, у него ступор возникает.
В общем, я считаю, что эти образы во многом очень надуманны. Естественно, те люди, которые занимаются физикой, должны обладать серьезной интеллектуальной базой. Я абсолютно уверен, что человек, который умеет хорошо считать, но плохо понимает какие-то элементы философии, далек от реального искусства, не слушает классическую музыку, во многом является ограниченным человеком. Это, как следствие, отображается на всем видении мира, на стереотипах мышления. Такие люди, как правило, в физике не могут добиться больших результатов. Опыт показывает, что все серьезные ученые являются в широком смысле слова серьезными интеллектуалами. В физике ситуация такова, что, если человек в каких-то вопросах ограничен, образуется некая планка, дальше которой он не может подняться.
 
Вы сейчас сказали про искусство. На самом деле в слове «технология» «техно» означает искусство. Считается, что древние греки мысленно не разделяли искусство от ручной работы, поэтому не выработали для них отдельных слов. Выходит, что и физика – это искусство?
Зачастую ведь композиторов и писателей называют технологами души. Это ведь не случайно. Очень часто говорят о том, что Европа начала свою технократическую эпопею со времен Фрэнсиса Бэкона, когда он опубликовал «Новую Атлантиду» и начал очень серьезные работы по развитию Лондонского королевского общества. Именно в это время начали происходить очень важные события, когда люди стали понимать, что техника и технологии меняют облик цивилизации. Они поняли, что надо быть в авангарде этого движения. Я считаю, что искусство действительно играет очень важную стимулирующую роль, как это ни парадоксально, в деле развития технических дисциплин. Как-то раз в беседе с друзьями я никак не мог понять, как на пальцах объяснить, что же возникает в результате квантовой запутанности. Как это ни парадоксально, но помочь на пальцах объяснить своим студентам квантовую запутанность мне помогла одна программа по визуализации классических произведений. В ней каждому инструменту соответствует некий простой геометрический объект. Скажем, скрипке – треугольник, тромбону – круг, фортепиано – квадрат и так далее. Когда звучит серьезное произведение, например, «Двадцатый фортепианный концерт» Моцарта – одно из самых любимых моих произведений, ты слышишь отдельные инструменты, можешь их отличить. Это так называемые чистые состояния. Потом вдруг начинается такой процесс, когда все вдруг перемешивается, и ты не можешь в принципе отличить квадрат от круга, треугольник от пятиугольника: все переплетается. Вот это и есть запутанность. А потом вдруг опять звучит музыка, где ты четко отличаешь музыкальные инструменты. Таким образом я смог показать своим студентам, как с помощью искусства красиво визуализировать и сделать более доступным такую сложную вещь, как квантовая запутанность. Естественно, я рассказываю об этом очень примитивно. С фундаментальной точки зрения это неправильно. Но это позволяет составить определенное представление.
Очень многие люди, которые занимались серьезной глубокой теоретической физикой, были привязаны к искусству. Например, академик Блохинцев великолепно рисовал. Как вы знаете, Эйнштейн играл на скрипке. Академик Мигдал лепил. Невозможно представить, чтобы эти люди не любили искусство! Профессор Преображенский в «Собачьем сердце» спешил хотя бы ко второму акту «Аиды». Когда человек постоянно напряжен, ему необходим отдых. А для человека, который имеет определенный интеллектуальный уровень, нужно обеспечивать отдых, соответствующий его уровню. Я считаю, невозможно, чтобы человек, ценитель прекрасного, слушая попсу, отдыхал. Наоборот – это действует на нервы.
 
А разве нет физиков, которые слушают попсу?
Есть. Конечно, я немного утрирую. Но когда речь идет о серьезном искусстве, ситуация становится немного иной. Я, например, зачастую работаю под музыку. И я чувствую, что, даже когда слушаю джаз, ощущаю какой-то дискомфорт. А вот когда играет классическая музыка, на душе становится спокойно. Она действительно божественна. Я как-то наткнулся на статью, это было очень давно, речь шла о степени интеллектуального развития представителей различных профессий. Естественно, я как рафинированный физик подумал, что самый высокий – у математиков и физиков. Оказалось, что это не так. Самый высокий уровень – у тех людей, которые всерьез занимаются искусством. Я долго думал и понял, что это действительно так. Когда общаешься с математиками, чувствуешь, что у них определенным образом все сводится к нулю и единице, к черному и белому, к теоремам. Выводы бывают иногда очень радикальными. Ты понимаешь, что перед тобой умнейший человек, но у него иногда такие суждения, что дурно становится. Физики-теоретики, может быть, чем-то от них отличаются в лучшую сторону. Я к своему цеху отношусь с большим уважением, но зачастую, когда я общаюсь с людьми своей профессии, мне также иногда дурно становится. Люди, занимающиеся биологией, значительно гибче относятся к миру, потому что они относятся к более реальным, биологическим системам. Степень модельности этих систем значительно менее слаба, потому что они изучают реальную жизнь. А люди, которые серьезно занимаются искусством, очень тонко чувствуют оттенки.
Я недостаточно привязан к серьезному искусству. Например, для меня балет – это абсолютная ерунда. Когда я иногда говорю своей тете про балет, ей плохо делается. Она большой любитель настоящего искусства и тоже физик по образованию. Но я балет не понимаю. Это тоже, кстати говоря, может быть проявлением примитивизма в суждении физика-теоретика: видеть логику во всем. Есть вещи, которые нельзя логически понять, их надо чувствовать. Это значительно более высокие сферы.
 
Справедливости ради, надо сказать, что есть ученые, которые утверждают, что математика – это тоже искусство.
Это абсолютная правда. Математика – это синтез науки и искусства. Кстати говоря, ярчайшим доказательством тому является то, что, в отличие от физики, в математике может быть ребенок, которому 12–13 лет, а он находит ключ к разгадке проблемы, над которой бились столетиями ученые. В физике такого не существует. В физике для того, чтобы хотя бы подойти к переднему краю, нужен уже такой багаж знаний, который приобретается в течение долгих лет. В математике может быть задача, которая ясна даже шестикласснику, но ее решить не могут. И вдруг появляется гений. Моцарт в математике. Таким, например, наверное, был Карл Фридрих Гаусс, который будучи ребенком уже совершал серьезные научные открытия. Физика гораздо более рутинная наука.
 
Открытие Ньютона – не случайное открытие?
Нет, он не случайно открыл закон всемирного тяготения. Он очень долго работал. Фигура Ньютона является исключительно интересной. Математик и очень глубокий интеллектуал Владимир Игоревич Арнольд (кстати, у него есть одна работа по литературе, связанная с «Евгением Онегиным») отмечает, что на самом деле он не открыл закон всемирного тяготения, а знал о нем.
 
А что, ему нужна была какая-то красивая история для этого?
Нет, тут все значительно более серьезно. Если будет время, потом поговорим об этом. Это связано с цивилизацией древних вавилонян, шумеров и египтян. Считается, что они уже знали все это. Они владели очень продвинутой математикой. Мне кажется, самое главное, что сделал Ньютон, – сумел сформулировать свой первый закон. Это мое субъективное мнение. Он дал реальную картину мира, объяснил, где и в каких системах надо изучать этот мир, где закон имеет наиболее естественный характер, когда тело меняет скорость под реальным воздействием. Случайных открытий такого рода не бывает.
 
А Архимед, который крикнул «эврика» в ванне?
Перед Архимедом же была поставлена задача определить, действительно ли корона состоит на 100% из золота. Он ее блестяще решил. Надо еще учитывать, что они все свои знания так или иначе кодировали, не желали, чтобы остальные знали об этих знаниях. Древние греки в этом отношении, в общем-то, преуспели.
 
Вы говорите о физике как исключительно о науке, а каков прикладной характер физики? Например, вы занимаетесь наноструктурами, насколько развита область наноструктур в Армении и какое место занимает в развитии научной физики и области нанотехнологий, в частности?
В Армении на сегодняшний день нанотехнологии, с точки зрения промышленного производства, отсутствуют. Это очень серьезная сфера деятельности. Это некая деятельность, которая требует абсолютной развитости инфраструктуры с точки зрения технологического оснащения. Если хотите, это определенный пласт научной культуры, который необходимо вырабатывать в течение десятилетий. Те страны, в которых нанотехнологии действительно развиваются и доводятся до промышленных масштабов, десятками лет вкладывали очень серьезные финансы и развивались последовательно. Сперва проводили фундаментальные исследования, далее опытно-конструкторские, экспериментальные... И постепенно подводили эти исследования к нанотехнологическому продукту. С этой точки зрения, в нашей стране наука финансируется недостаточно. Хотя я считаю, что Госкомитет по науке проделывает огромную работу. Просто этим ребятам не дают достаточное количество денег. Нужен значительно более серьезный процент ВВП для того, чтобы наука действительно начала развиваться интенсивно. Разговоры о создании в стране нанотехнологических парков вызывают у меня скептицизм. Будучи человеком, который занимается физикой наноструктур, я слишком хорошо понимаю, что такое культура квантовой инженерии. Это очень серьезный уровень инженерного, технологического творчества, который требует серьезной подготовки и длительных капитальных вложений на государственном уровне.
Но с другой стороны, учитывая то, что в Армении в рамках СССР довольно хорошо была развита теоретическая физика, у нас появились группы, которые занимаются теорией наноструктур. Я должен с гордостью сказать, что основоположником этого направления в нашей стране является академик Эдуард Казарян – мой учитель, который начал публиковать статьи по наноструктурам тогда, когда я еще не родился – в 1971 году. Эра нанотехнологий только начиналась. Сейчас в Армении есть группы, которые очень активно занимаются нанотехнологиями. Например, наша группа здесь, группа профессора Альберта Киракосяна в Ереванском государственном университете. Есть группа академика Владимира Арутюняна, в которой работают талантливые ребята, например, очень талантливый экспериментатор Карен Гамбарян. РАУ занимает в Армении, безусловно, одну из лидирующих позиций. Важно, что наши работы читают, на них ссылаются. Важно еще и то, что мы постоянно начали получать приглашения на различные крупные научные конференции и форумы в качестве пленарных и приглашенных докладчиков.
Другим ярким проявлением нашей успешной деятельности является сотрудничество с теоретиками Объединенного института ядерных исследований, который находится в Дубне. Эдуард Казарян в прошлом году получил премию этого института. Это престижная международная премия. Этот факт также является ярким подтверждением того, что наши работы признаны, в частности, нашими коллегами из этого института. У нас очень интенсивно развиваются связи с Петербургским политехом. Очень тесно сотрудничаем с блестящей кафедрой профессора Дмитрия Фирсова. Просто необходимо, чтобы нас оставляли в покое, чтобы мы могли спокойно заниматься наукой.
 
Кто оставлял в покое?
Всякие бумаги. Чтобы мы меньше их заполняли. Это очень сильно отвлекает. Это, кстати, единственное, что может подавлять степень свободы в университете.
Хотелось бы, чтобы контакты почаще налаживались. Например, мы организовывали международную конференцию по оптике и ее приложению, которая стала уже титульной. Она хорошо известна. К нам приезжают очень интересные и знаменитые люди. Контакты налаживаются и расширяются. Нужно время, чтобы это расширение стало более интенсивным. В конечном итоге это будет выражаться в качестве научной продукции.
 
Насколько можно рассчитывать на прогресс науки и технологий, основанный на ваших разработках?
Я к этому отношусь очень осторожно, потому что неясно, где и как выстрелит. Сейчас у меня есть надежды, осторожный оптимизм. Дело в том, что наши коллеги из Петербургского политеха как будто нашли что-то, подтверждающее предсказанную нами теорию. Они нашли подтверждение эффекта Кона в линзообразных структурах. В чем заключалась наша теория? Мы показывали, что, благодаря специфической геометрии квантовых точек, так называемой экстремальной геометрии, в этих системах могут при определенных условиях реализовываться резонансные переходы многочастичной системы так, как если бы система была одночастичной. Есть коллеги, которые утверждают, что это может найти непосредственное применение, скажем, в приборостроении. Как это будет себя проявлять, я пока не знаю. Теоретику очень сложно это представить, потому что теоретик не с металлом имеет дело: у него бумага с карандашом в руках.
В прошлом году у нас вышла статья в известном научном журнале Optical Communications, в которой мы как теоретики предлагали некую возможность применения конических квантовых точек для конструирования светодиодов на основе квантовых точек.
 
А вообще фундаментальная физика или область нанотехнологий имеют какие-то перспективы развития в Армении?
Парадоксально, но в Армении эту фундаментальную науку как раз и надо развивать. Она является на первый взгляд затратной. Но на самом деле это та наука, которая обеспечивает значительно более широкий круг вопросов. Ведь в вузах должны преподавать люди, которые занимаются фундаментальной наукой. Преподавать квантовую механику с точки зрения требований сельского хозяйства невозможно. Может быть, сельское хозяйство потом возникнет на горизонте, но для этого нужно время. Если есть плохие педагоги, то автоматически образуется целый пласт плохих студентов. Плохие студенты – это плохие специалисты, плохие специалисты – это отставание в экономическом развитии. В первую очередь это естественно отразится на школах. Школа – это та часть нашей жизни, через которую проходят все. Если там плохо, то будет плохо всем. В стране, в которой фундаментальная наука отсутствует, естественным образом деградирует школа. Слабые педагоги – это слабые ученики, слабые ученики – это слабые студенты и так далее. С другой стороны, меня беспокоит, что наши так называемых менеджеры, которые в большинстве своем плохо представляют, что такое современная высокотехнологичная сфера деятельности, просто пытаются заработать на этом. Они не понимают, что высокотехнологичные корпорации, которые существуют в США, Японии – это всего лишь малая часть айсберга. Все остальное – внизу. Например, Технологический университет Цюриха был организован в начале ХХ века и там изначально велись совершенно другие исследования. А до этого у них были великолепные мастера, которые делали часы. То есть вот откуда корни. Максвелл, когда писал свои уравнения, он никоим образом не ожидал, что они коммерциализируются в электроэнергию, от чего можно было ожидать много денег. Ему было интересно, он искал! Я этот пример всегда привожу. И вот когда этот пласт искателей исчезает, система автоматически стагнирует и деградирует. Уничтожение этого класса в стране автоматически означает уничтожение всей системы образования. К сожалению, это очень плохо понимают люди, которые постоянно имеют дело с деньгами, а деньги любят динамику. Фундаментальность не требует этого. Фундаментальность представляет собой довольно инертную систему, которая если начнет свой ход, ее будет очень сложно остановить. Но ее нужно сдвинуть! Если ты можешь это сделать, то в конечном итоге ты получаешь очень серьезный результат. Например, есть знаменитые лаборатории Белла, которые являются великолепным примером коммерческого успеха.   
 
То есть, если обобщить, надо иметь фундаментальную науку и быть приобщенным к высокому искусству, чтобы иметь прогресс?
Однозначно! Это элементарно: надо, чтобы дети слушали классическую музыку и читали правильные книжки и старались понять основы естествознания. Вот это тот базис, на основе которого можно потом свои знания и умения конвертировать в деньги. Обратный процесс, по моему абсолютному убеждению, полностью обречен на провал.
 
А в образовательном процессе вы основываетесь на этом?
Конечно. Например, я пригласил Лилит Суреновну Меликсетян (зав. кафедрой мировой литературы и культуры РАУ. – ред.) читать в магистратуре курс по научной фантастике. Я очень горжусь этим обстоятельством. Лилит может открыть такие таланты, такие пласты, что эти дети могут резко поменять свое мировоззрение. Уровень студентов, которые проходили этот курс, возрастал. Это значительно важнее, чем считать формулы. Потому что считать формулы можно научить со временем. А чувствовать музыку Баха, понять поэзию Гете или же прочувствовать произведения Марка Твена или Жюля Верна – нечто значительно более сложное. У нас были ребята, которые хорошо считали, но были ограничены в своем мировоззрении. Эти люди никак не продвинулись в физике. Я всегда перед серьезными гуманитариями снимаю шляпу. Считаю, что они значительно более гибкие люди. Я как-то попытался прочитать Гегеля. После двух страниц я закрыл книгу и понял, что ничего не понимаю. Надо дорасти, чтобы понять Достоевского. Для этого время нужно. Мощь в очень многих деталях проявляется. Человек может двумя-тремя страницами обессмертить себя. Создать такое произведение, которое совершенно другого уровня.
 
Среди выпускников есть ребята, которыми вы довольны? Глубокие эрудированные люди?
Да, конечно! Ярчайшим примером является Давид Багдасарян, мой аспирант. Мальчик, которого я с девятого класса «выращивал». Он изумительно талантливый человек. Он играл в рок-группе, он прекрасно начитан, он великолепно знает классическую музыку. Он исполнителей знает! Мы с ним обсуждаем, кто лучше исполняет фортепианный концерт Шумана, – Вильгельм Кемпф, Артур Рубинштейн или все-таки Евгений Кисин. Парень великолепно занимается физикой и параллельно работает в корпорации Wolfram Research. При этом он скромный и обаятельный человек. Я считаю, что одним из очень важных элементов моей научной деятельности является научно-педагогическая деятельность. Коллегиальное занятие наукой, полностью прислушиваясь к тому, что они говорят, понимая, что иногда они значительно более глубже видят, чем ты сам. Интересные люди интересны во всем. В конечном итоге формулы очень малоинтересны. Когда перед тобой стоит человек, который сухо говорит о каких-то формулах или экспериментальных кривых, очень быстро становится скучно.
Я убежден, что сейчас все серьезные открытия будут делаться на стыках различных наук: физики и биологии, физики и химии, химии и биологии, физики и экономики, физики и лингвистики. Это удивительная вещь! Действительно, величественная картина мира. Независимо от себя начинаешь верить в Бога. Все само собой в такой гармонии не могло быть создано. Есть некий божественный умысел во всем.
Я абсолютно убежден в одном: человечество только через образование сумеет выбраться из создавшейся ямы.
 
У вас есть вера в новое поколение?
Безусловно! У нас великолепные ребята. Это поколение, которое за пять или десять тысяч драмов не будут продавать свои голоса на выборах. И это – наша надежда. Генетически – это изумительно хорошее поколение, просто их нужно убедить читать правильные книги и слушать правильную музыку.
 

Беседу вел Роман Надирян
Фото: Сурен Манвелян
АНОНСЫ
СОБЫТИЯ
Интервью